слон влюблён в миллиметр улитка мечтает о разгроме луны

Вынула сердце, положила на белую шёлковую тряпочку, рассыпала по ней чёрный бисер - будет колоть сладко, беспокойно и мерзко. Мерзость. Сердце чешется так, что небо вот-вот чихнёт, как противный сопливый старикашка с избытком желчи.

Жадная, жаркая жажда жёлтым железом жжёт. Медузами обжигают песни, даже горячий воздух тебя словно целует. Только не заведи в пустыню, не погаси огонь вихрями песка.

Клубы дыма на горизонте, за набережной, похожи на Авалон - всего на миг было видение, но с какой силой вспыхнуло... 

(А таким дождём, как здесь, я в последний раз дышала чуть ли не в 2004-м, когда, спрятавшись от ливня в "Центр-книге", наткнулась на "Парижский сплин" Бодлера и перелистывала страницы, на лету выхватывая его упоительные образы, - не могла себе тогда позволить такую дорогую книгу.)

Волны чужих духов на улицах смешиваются с водой из небесного колодца, пропитываются неверными ночными огнями, и создают новый вид монстра - жадное чудовище, до одурения соблазнительная незнакомка, пахнущая болотными ирисами, виски и табаком из экзотических стран, лживая стерва, холодное мраморное тело, требующее поцелуев, метеор, за которым не угнаться. А то и взмахнёт отточенными лезвиями ногтей - и полоснёт по лицу, слизнёт сладкую кровь твоих неоправдавшихся надежд и умчится дальше, отряхнув городскую пыль от своих юбок.

Будем наперегонки.


                                              Jacques Henri Lartigue,  Album 1944, Florette, Paris, January. ©

Помните строчки из песни Анны Кларк:

"Love is dead in metropolis
    All contact through glove or partition..."
    
Я вспоминаю атомную, выхолощенную пустоту чёрно-белых пространств Антониони в "Затмении". Потрясающе красивые, влюбляющие в себя камеру, но совершенно чуждые друг другу лица Алена Делона и Моники Витти.

Почему бы не быть вместе двум красивым людям?! Но каждый из них - закрытое в себе единство, молчаливое, неделимое и не желающее ни с кем делиться. Две идеальные детали несложимого паззла. 

   

  

Вспоминаю прохладное синее стекло в "Три цвета: Синий" Кесьлевского - экран, которым отгораживалась от враждебного мира героиня Жюльетт Бинош. 

В мире бетонных клеточек, тщательно обнесённых стёклами, нет никакого шанса пробиться сквозь преграду. Можно лишь наблюдать - незаконно, украдкой, сладко мучаясь своим безвинным грехом. О, какое раздолье было бы в наш век компьютерных технологий и социальных сетей для бедного Томека из "Короткого фильма о любви", целый год наблюдавшего в бинокль за своей la belle dame sans merci в доме напротив - за тем, как она одевается, занимается любовью, плачет, говорит по телефону. Сколько возможностей было бы у него лелеять в себе больной и хрупкий цветок, называемый им "любовью", - со всем юношеским безрассудством, максимализмом и при этом с пронзительной горечью. 

О какой любви может идти речь? Её нет, никогда не было, и более того - она настолько немыслима, невозможна, нелепа в своей сущности, что её и не может быть. Нужно быть идиотом, чтобы верить даже в одно её существование. По крайней мере, я - не верю. Ни капли.

И только через боль и отчаяние на разрыв аорты можно выйти хоть к малейшей искре понимания, впервые увидеть человека сквозь незамутнённое стекло. 

Я начинаю думать, что в некоторых жизненных ситуациях гордость - одно из самых бесполезных качеств для человека, живущего на этой планете. Разумеется, я не о гордости как проявлении несгибаемости натуры и верности своим принципам - она может вызывать лишь уважение. Но никчёмна та, которая становится оправданием своей слабости и нежелания бороться. Внешне вроде бы красивая позиция, демонстрирующая похвальное презрение к благам, к которым так усердно стремятся все остальные, но за ней почти всегда - зависть к наглости и жизненной силе этих людей и тайная жажда этих же самых "презренных" благ, подавляемая напускным безразличием. К чёрту гордость. К чёрту "духовность" и аскетизм, если они зиждятся всего лишь на слабости и неспособности следовать своим желаниям. Хочешь - иди и бери.

«Лучше убить дитя в колыбели , чем лелеять неосуществлённые желания».
"Не нужно стараться избавиться от искушения, лишь пройдя через полное раскрепощение можно увидеть истину, ибо «бездеятельное желание рождает чуму»".

Мой телеэкран показывает одни чёрно-белые помехи - отголоски Entertainment "Gender". Желания, как метеоры, проносятся моментальным росчерком вниз - и рассыпаются пеплом. Вместо вязкой массы, замешанной на неудовлетворённости и сомнениях, - сухая серебряная пыль, мелко просеянная, сияющая - заготовка для глянцевого слоя на будущих фотокарточках.

ТВ-глаз остужает на лету волны телеизлучения и вливает их, как питательный раствор, в свой ненасытный зрачок. И ждёт, бессонно ждёт, когда же закипит под навесом век этот холодный эликсир, когда снизойдёт забытьё под ласковой волной ресниц, когда успокоится - от жаркого счастья - бесплодное и бесплотное мельтешение теней и световых вспышек.

Пойду работать, заработаю денег, куплю торт в "Севере" (да!! и никакой грёбаной экономии!)  и съем весь сама. И плевать, даже если стану толстой, ахаха. Кому, в действительности, есть дело до того, худенькая я или толстая? Комментить фотки-то - "ах-ах, красавица!" - все молодцы, но что мне с этого толку? Моё эго в этом плане уже удовлетворено. Но пока не замечаю, чтобы мне это принесло хоть какие-то радостные моменты.
Наверное, пора перестать отвергать знакомства на Невском проспекте, даже если это пьяные бородатые рокеры с пивом в руках... 
Буду по-прежнему ходить в кино одна и проникаться историями об одиночестве и неприкаянности (как будто мне и так мало, ахаха). Радует то, что теперь я знаю, где и что сколько стоит, и на какой срок каких продуктов хватает. Ради этого стоило сюда переехать. 
Не радует то, что теперь мне как-то наплевать на закаты, восходы, мосты и набережные, о которых картинно страдают весь учебный год студентки филфака. Не к чему лететь и некуда возноситься. Стремиться - есть к чему: заработать на хлеб с маслом и икрой (сибарит во мне не сдаёт позиции и не желает питаться одним миром идей. Впрочем, и идей нет.) Но мечтать - не о чем, любить некого, некем быть любимой, да и, в общем-то, нечего делать. 

Домой в четвёртом часу ночи (я как будто уже привыкла называть это временное пристанище домом) завалилась соседка с каким-то мальчиком, в ореоле алкогольных паров и весьма возбуждённая после некой даб-степ тусовки. Вторая соседка мирно спит после очередного мозгового штурма в процессе подготовки к поступлению в аспирантуру, а я танцую на стуле под "Кино" и избываю дневные томления. Завтра пойду избывать их в кино. Скоро приедет Аня, и нам станет совсем уж весело. Наверное, будем с ней вечерами пить пиво на кухне и вести экзистенциальные беседы... Ну и что, что сырой и тяжёлый воздух - вырабатываю его изнутри. Ну и что, что полупустой холодильник - лучше лишний раз схожу в кино. В хаосе общежития рождается истина. 

Мне снилось, что у меня был друг, или брат, с которым мы обнялись, как друзья, к которому я прильнула, как к своей пристани, и знала, что он всегда будет меня защищать. Эти сны испаряются, как бесплотные ночные создания, при входе в реальность. А в сознании пробуждается и укрепляется константа: я здесь один, друга нет, я один и я должен что-то делать.